Письма с фронта. Николай Жарков

"30-е августа 41 года. Добрый день, дорогая Вусенька! Сейчас получил от тебя письмо. Как это ни горько, но придется отложить мечты о скором возвращении. Ну, что же, повоевать придется и, кажется, довольно скоро. Бедная моя Вуська!.. Неужели мы с тобою жили дружно, жили друг другом только для того, чтобы судьба разрубила нашу жизнь, разбросала в разные стороны, не оставив надежду вообще увидеться в будущем?! Нет, родная, любимая! Не хочу я этому верить! Я надеюсь и крепко надеюсь, что мы еще будем вместе, вместе жить, вместе растить ребят. Родная, не нужно думать о страшном конце - не все же поголовно погибают, а если что и случится, нужно помнить, что "не мы первые, не мы последние", значит, так нужно… Ты не думай, что я буду прятаться, трусить, пытаться всюду спасать свою шкуру, нет! Я буду драться, и драться спокойно, хладнокровно, расчетливо и поэтому зря себя под пулю не подставлю. Ну а пока крепко, крепко и много целую! Твой Коля. Читинская область, Разъезд 79.

P.S. А у меня есть твоя маленькая фотография, я часто-часто, когда остаюсь наедине, разговариваю с тобой".

Это письмо написано в самом начале Великой Отечественной войны Николаем Александровичем Жарковым его жене, Серафиме Александровне в город Тулун Иркутской области. Они переехали туда из Читы в конце 30-х годов. Там родились их дети, внуки. Один из внуков, Сергей в середине 80-х вернулся в Забайкалье, стал актером, режиссером, художником драматического театра. Именно у него сейчас хранятся фронтовые письма, дневники, воспоминания деда. Николай Жарков не был кадровым военным, но к началу войны за его плечами была срочная служба в артиллерийских войсках, артиллерийские курсы усовершенствования командного состава Забайкальского военного округа, звание лейтенанта запаса. Мобилизовав, его назначают на должность начальника штаба артиллерийского дивизиона и в начале сентября 41 года в составе 114 стрелковой дивизии направляют на Карельский фронт, туда, где между Ладожским и Онежским озером части 7-й отдельной армии сдерживают натиск рвущихся к Ленинграду фашистских полчищ.

"4 ноября 41 года. Здравствуй, моя дорогая Вуська! Нахожусь на фронте вот уже около месяца, сделался настоящим фронтовиком. Многое, к чему я относился в мирной обстановке с содроганием, сейчас уже привык. Такие вещи как близкие разрывы снарядов, свист пуль и другие все признаки боёв, включая созерцание смерти, уже не представляют собою чего-то страшного, подавляющего. Вместо прежней растерянности выработалось чувство самосохранения. Наш участок представляет собою густой большой на десятки вёрст лес, все бои идут вдоль дорог, по бокам которых непроходимые болота. Дней десять назад выпал снег и лежит в лесу толщиною полметра. Добавлю ещё о себе, что скучаю о тебе и о ребятах, неоднократно перечитываю твои единственные два письмеца и… жду окончания войны. А пока целую, целую много-много раз! Береги себя и ребят, скоро, наверное, вернусь! Ещё раз целую! Твой Коля".

Отправляя это письмо, Николай ещё не знал, какой будет эта война, сколько она продлится, что придется пережить ему здесь, на фронте, и что предстоит вынести там, дома, его Вусеньке. "Вуська" - ласковое прозвище, понятное только двоим. Проводив мужа в тревожную неизвестность, Серафима Александровна осталась с тремя маленькими детьми на руках, младшему из которых, Борису, будущему отцу Сергея, было всего полгода. Он уже сделал свои первые шаги, сказал первые слова, а отец почему-то всё не возвращался. И мама часто плакала над исписанными мелким почерком листочками…

"23 июня 42 года. Дорогая моя Вусенька! Минул год войны. Вчера в годовщину со дня разбойничьего налётов фашистов на нас мы своей частью целый час громили вшивых, их укрепления и батареи. Бросили им на голову за это время до 50 тонн смертельного металла, и многого они сегодня не досчитываются. Был замечательный концерт. Послушала бы ты весь этот грохот выстрелов и разрывов и свист снарядов, пролетавших стаями над головой в сторону ненавистного врага. А писем от тебя нет и нет. Частенько настраиваюсь на грустный лад. Не могу грустить молча и всё выливаю в мурлыканье грустных мелодий. Мне очень хочется, чтобы ты где-нибудь там, так далеко от меня послушала две песенки. Одна из них "Осень", где есть слова: "Наш уголок нам никогда не тесен…" и другая "Он уехал", я их частенько напеваю… Роднуша моя! Я вернусь! Твоя любовь, твоё ожидание берегут меня и отводят в сторону пули, осколки, болезни. В крайних опасных моментах, когда уже ничего не может предотвратить этой опасности, это чувство, это желание жить и увидеть тебя до боли остро заполняет всё моё существо, и опасность минует. Я снова жив. Я хочу жить, и я буду жить. Я испытаю радость победы. Я испытаю радость встречи с тобою и с детьми, испытаю и буду пользоваться счастьем идти дальше в жизни плечо к плечу с тобой, моим лучшим другом, моим "для меня всё"! Всё это будет. Крепко, крепко обнимаю и много, много целую. Поцелуй Леночку и сыновей. Жду встречи. Твой Колюша".

Не обо всем можно было написать с фронта. Требования военной цензуры были жесткими. Следили и за соблюдением военной тайны, и за тем, чтобы не просачивались сведения о неприглядной и страшной изнанке фронтовой действительности, о неудачах, истинных потерях Красной Армии. Строжайше было запрещено и вести дневники.

Сергей Жарков, внук Николая Жаркова: "Вот дневник 43-года – все-таки дед вел такой дневничок… Писал очень мелким почерком: "2 января 43 года. Прошло полмесяца, как мы вышли из окружения, а в памяти все ещё свежи все те эпизоды, которые с нами произошли… Чудом считаю, что остался жив…

В целом дивизион потерял больше половины людей за каких-то 4-5 дней. Невозможно словами передать эти бои – буквально день и ночь снаряды падали в 5-10 метрах, воздух густо чесали трассирующие и разрывные пули, бомбили самолеты, атаковали пехота и танки. Нас было втрое, вчетверо меньше, чем немцев. В ночь с 15 на 16 декабря нам было приказано привести в негодность орудия, уничтожить документы и с боем с одним личным оружием пробиваться к своим через кольцо немцев. Черт его знает, как я жив остался, кругом свист пуль, стоны раненных, падают убитые… Шли под обстрелом два километра, шли целиной по колено в снегу. Много товарищей погибло и среди них мой друг Михаил Масленников. В самый последний момент боя, за каких-нибудь 40 минут до момента, когда мы вышли к своим, суждено было ему погибнуть! Так горько это!"

16 декабря 42 года Николай потерял лучшего друга, а на следующий день, 17-го, ему исполнилось 36 лет. Он с трудом узнал себя в зеркале – так, за несколько страшных дней, его состарила война. Он выжил ей назло! Ведь его ждали! Его очень ждали! Жарков-старший продолжил боевой путь, но уже на других участках фронта: воевал на Смоленщине в 43-м, участвовал в освобождении Белоруссии летом 44-го, В составе 99-й стрелковой дивизии 9-й гвардейской армии 3-го Украинского фронта прошел с боями Восточную Пруссию, Венгрию, Австрию, стараясь ото всюду посылать весточки домой. 

"22 октября 44 года. Здравствуй дорогая Вуська! Вот уже с неделю мы находимся на территории Германии. Немцы упорно сопротивляются, но всё же наши войска их теснят. Сейчас в 5 км виден город Тильзит. Вчера первый раз мы обстреляли немецкий город. Всё немецкое население уходит вместе с их войсками и все хутора, деревни, имения всяких бюргеров и местечки совершенно пусты. Немцы бегут поспешно, бросая полностью всё имущество. Видимо "чует кошка чьё мясо съела". Фрицы находят себе смерть на их земле и своими трупами уже не поганят землю нашей великой родины. Они не могли понять, что мы так сильны без практического урока, так пусть принимают этот урок. Скоро, скоро фрицам придёт полный "капут". Крепко, крепко целую! Твой Колюша".

В марте 45 года Кавалер ордена Красной Звезды и ордена Отечественной войны 2-й степени гвардии капитан Николай Жарков участвовал в разгроме немецких войск под Будапештом, в апреле – в освобождении Вены, а одно из последних его фронтовых писем пришло из австрийского городка Санкт-Пёльтен. Оно написано 10 мая 45 года.

"Дорогая Вуська! Поздравляю тебя с днём окончания войны, с днём победы, который мы ждали почти четыре года. Вчера и сегодня уже не гремят пушки, не строчат пулемёты и автоматы, не щёлкают винтовки. Но мы двигаемся вперёд, в глубину побеждённого врага, нужно там навести порядок. Второй день идём маршем, настроение у всех радостное и все в ожидании последнего этапа войны, возвращения к любимым людям, к родным местам, о чём были все мечты. Теперь-то уже, родная, возвращение моё реально, чего нельзя было сказать три дня назад. Будь же здорова! Жди меня домой. Крепко, крепко целую, целую ребят. Твой Коля".

Сергей Жарков: Фронтовые письма моего деда… "дедуси", как мы все его называли. Он вернулся домой и прожил долгую счастливую жизнь, но эти письма бабушка хранила. Это не просто память, память о войне, обо всём, что им пришлось пережить, но и память о любви, их огромной любви друг к другу.